Самые странные жанры в истории литературы

Литература, какой мы ее знаем, — это бесконечное поле экспериментов, и представление о ней как о стройной системе романов, повестей и стихотворений обманчиво. Стоит отойти от хрестоматийного списка, и обнаруживаются жанры настолько причудливые, узкие и порой абсурдные, что само их существование кажется розыгрышем. Тем не менее это реальные литературные формы со своими авторами, канонами и, что самое удивительное, преданными читателями. Некоторые из них процветали веками, другие вспыхнули и погасли, но каждый по-своему отражает причуды человеческого ума и безграничную способность языка порождать новые формы.

Начнем с жанра, который существует на стыке поэзии и изобразительного искусства, — с фигурных стихов, или, как их называли в античности, carmina figurata. Идея заключается в том, чтобы расположить строки стихотворения таким образом, чтобы их визуальный контур на странице образовывал узнаваемую форму — алтарь, яйцо, крылья, секиру. Первые известные образцы датируются третьим веком до нашей эры и принадлежат греческим поэтам Симию Родосскому и Феокриту, которые создали стихотворения в форме яйца, секиры и алтаря. Однако подлинного расцвета жанр достиг в эпоху барокко, когда поэты соревновались в изощренности визуальных конструкций. Они создавали стихи в форме крестов, звезд, песочных часов, колонн и даже лабиринтов, в которых строки можно было читать несколькими способами. В русской литературе этот жанр известен благодаря Симеону Полоцкому, который в семнадцатом веке писал стихи в форме сердца и звезды, а позднее, уже в двадцатом веке, к фигурным стихам обращались символисты и футуристы, включая Маяковского и Каменского. Сегодня жанр жив в цифровой среде, где текстовые редакторы и графические программы открыли новые возможности для визуальной поэзии.

Другой удивительный литературный феномен — центон. Это стихотворение, целиком составленное из строк других, уже существующих стихотворений. Слово происходит от латинского cento — одеяло, сшитое из лоскутков. В античности центоны считались вполне почтенным занятием и требовали от автора огромной эрудиции: нужно было не только помнить тысячи строк классиков, но и уметь соединять их так, чтобы возникал новый смысл. Самый знаменитый античный центон — это «Свадебный центон» Авсония, написанный в четвертом веке, в котором из строк Вергилия составлена откровенно эротическая сцена брачной ночи. Позднее появились центоны на библейские темы, где строки Гомера или Вергилия переосмысливались как повествования о Христе. В русской поэзии центоны писали многие, от Пушкина до Бродского, часто используя этот прием для скрытой полемики или иронической игры с культурным багажом читателя.

Если центон собирает новое из старого, то липограмма действует ровно наоборот — она намеренно исключает какую-либо букву или группу букв. Самый известный пример в мировой литературе — роман Жоржа Перека «Исчезание», написанный в 1969 году. Это полноценный детективный триллер объемом более трехсот страниц, в котором автор ни разу не использовал букву «e», самую частотную букву французского языка. Более того, роман повествует об исчезновении — и это не случайное совпадение, а тщательно выстроенная связь формы и содержания. Перек совершил, казалось бы, невозможное: написал живой, связный, увлекательный текст, который читатель, не знающий секрета, может не распознать как липограмму вовсе. Позднее роман был переведен на несколько языков, и переводчикам пришлось решать задачу не менее сложную, чем автору, — передать сюжет и стиль, соблюдая то же ограничение, но уже в своих языках. Липограммы существовали и в античности: греческий поэт Нестор из Ларанды написал пересказ «Илиады», в первой песни которой не было буквы «альфа», во второй — «бета» и так далее.

От буквенных ограничений перейдем к ограничениям сюжетным и стилистическим. Жанр «сельской поэмы» или, если использовать более точный термин, георгики, восходит опять же к античности и на первый взгляд кажется верхом скуки. Поэма Вергилия «Георгики» — это подробное стихотворное наставление по сельскому хозяйству: как пахать, когда сеять, как ухаживать за виноградной лозой и разводить пчел. Но сила этого текста не в практических советах, а в том, как Вергилий превращает рутинный крестьянский труд в космический акт, связывая земледельца с движением звезд, сменой времен года и волей богов. Жанр оказался настолько влиятельным, что дожил до восемнадцатого века и породил множество подражаний, от английских поэтов до русских, а отголоски георгического стиля можно найти даже в современной литературе о природе и экологии.

Совершенно иная логика у жанра, который в японской традиции называется дзуйхицу, что можно перевести как «следуя за кистью». Это прозаическая форма, не имеющая аналогов в западной литературе. Дзуйхицу — это свободное, ассоциативное эссе, где автор записывает все, что приходит в голову, без видимого плана и структуры. Воспоминания, наблюдения, философские размышления, анекдоты, стихи — все это соседствует в одном тексте, связанное не логикой, а личностью автора. Классический образец жанра — «Записки у изголовья» Сэй-Сенагон, придворной дамы десятого века, которая запечатлела жизнь императорского двора с невероятной откровенностью, остроумием и вниманием к деталям. Она составляет списки вещей, которые наводят тоску, вещей, которые радуют сердце, описывает конкретный закат или мимолетный разговор, и из этой мозаики возникает картина мира, полная жизни и красоты.

Европейское средневековье подарило нам жанр бестиария — книги о животных, где зоология была неотделима от морали и теологии. Авторы бестиариев описывали реальных и вымышленных существ — львов, единорогов, василисков, фениксов — и каждому давали символическое толкование в христианском духе. Лев, заметающий следы хвостом, уподоблялся Христу, скрывающему свою божественность. Пеликан, разрывающий грудь, чтобы накормить птенцов своей кровью, становился символом жертвенной любви. Бестиарий был не просто занимательным чтением, а учебником духовной грамоты, где природа рассматривалась как книга, написанная Богом. Жанр этот умер как научный, но оставил глубочайший след в изобразительном искусстве и литературе, отголоски которого слышны вплоть до «Гарри Поттера» с его фантастическими тварями и их символическими значениями.

Эпоха Возрождения и барокко породила жанр, который сегодня кажется почти непостижимым в своей сложности, — эмблематическую книгу. Каждая страница такой книги состояла из трех элементов: гравюры с загадочным изображением, краткого девиза на латыни и стихотворного или прозаического комментария, объясняющего моральный смысл изображения. Читатель должен был разгадывать эти визуально-текстовые головоломки, находя в них нравственные уроки. Самый влиятельный образец — «Эмблемы» Андреа Альчиато, впервые изданные в 1531 году и выдержавшие сотни переизданий на протяжении полутора веков. Эмблематические книги были бестселлерами своего времени, они формировали визуальный язык барокко и служили источником мотивов для живописи, архитектуры и театра.

В девятнадцатом веке, с развитием периодической печати, возник жанр, который сегодня практически забыт, но который был невероятно популярен у современников, — роман-фельетон. Это не фельетон в современном понимании сатирической заметки, а большой роман, публиковавшийся по главам в газете или журнале. Александр Дюма, Эжен Сю, Чарльз Диккенс, Федор Достоевский — все они публиковали свои крупнейшие произведения именно в таком формате. Специфика жанра накладывала отпечаток на саму структуру повествования: каждая глава должна была заканчиваться на самом интересном месте, чтобы читатель с нетерпением ждал следующего номера. Отсюда родилась техника клиффхэнгера, которая сегодня правит бал в сериалах. Роман-фельетон требовал обилия персонажей, параллельных сюжетных линий и драматических поворотов, и современники часто упрекали авторов в растянутости и искусственности интриги — упреки, знакомые любому, кто смотрит многосезонные телешоу.

Двадцатый век, с его страстью к экспериментам, дал нам сразу несколько удивительных жанровых конструкций. Один из самых радикальных — это роман-колода, или, если использовать термин, придуманный его создателем, «роман в карточках». Речь идет о произведении «Игра в классики» Хулио Кортасара, к которому автор приложил инструкцию, позволяющую читать главы в разном порядке, создавая таким образом несколько версий одного и того же текста. Еще дальше пошел Марк Сапорта с романом «Композиция номер один», вышедшим в 1962 году. Это произведение в буквальном смысле представляло собой коробку с несброшюрованными листами, которые читатель мог перемешивать и читать в любом порядке, каждый раз получая новую историю. Идея оказалась настолько мощной, что предвосхитила гипертекстовую литературу, которая расцвела с появлением интернета, где читатель действительно может выбирать, по какой ссылке пойти и какую ветку сюжета развивать.

Отдельного упоминания заслуживает жанр, который не совсем литературный в традиционном смысле, но без которого невозможно представить историю текстов, — палиндром. Слова и фразы, которые читаются одинаково в обе стороны, известны с античности, но существуют целые поэмы-палиндромы, где каждая строка, а иногда и весь текст целиком подчиняются этому правилу. На русском языке самым известным автором палиндромов был Велимир Хлебников, написавший поэму «Перевертень», целиком состоящую из палиндромических строк. Создание длинного осмысленного текста с таким ограничением требует не просто виртуозного владения языком, а особого устройства ума, способного одновременно двигаться в двух направлениях.

Наконец, нельзя не упомянуть жанр, который существует на границе литературы и мистификации, — мнимый перевод, или псевдоперевод. Это когда автор пишет оригинальный текст, но выдает его за перевод с некоего древнего, экзотического или даже вымышленного языка. Самый громкий пример — «Песни Оссиана» Джеймса Макферсона, который в восемнадцатом веке опубликовал эпические поэмы, якобы переведенные с гэльского и принадлежащие древнему барду Оссиану. Поэмы произвели фурор в Европе, повлияли на Гете и Наполеона, и даже когда выяснилось, что значительная часть текста была сочинена самим Макферсоном, художественная ценность «Песен» не померкла. В русской литературе к этому приему обращался Пушкин в «Песнях западных славян», которые он выдавал за переводы с сербского, хотя часть из них была оригинальной. Жанр псевдоперевода показывает, насколько наше восприятие текста зависит от контекста: один и тот же текст, прочитанный как перевод древнего эпоса и как современное сочинение, производит совершенно разное впечатление.

Все это многообразие странных, забытых и возрожденных жанров говорит о том, что литература никогда не была чем-то застывшим. Она всегда искала новые формы, отталкиваясь от ограничений языка, от изобретения новых носителей текста, от меняющихся представлений о роли автора и читателя. Жанры, которые сегодня кажутся причудой, завтра могут стать основой для нового литературного мейнстрима — как это уже произошло с романом-фельетоном, чьи приемы легли в основу современной сериальной драматургии. История литературы — это во многом история смелых, порой безумных экспериментов, и самые странные ее страницы часто оказываются и самыми плодотворными.